ТРИСТА КОПИЙ РАДИ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЫ
Обновлено: 2 дня назад
*В лето Господне 1434-е молодой кастильский дворянин Суэро де Киньонес задумал предприятие, которое одни современники сочли бы высшим проявлением рыцарской доблести, другие — достойным восхищения безрассудством, а третьи, менее склонные к поэзии, — весьма дорогостоящим способом добиться расположения женщины. Он намеревался вызвать на поединок рыцарей христианского мира и сломать триста копий. Ради этого предстояло испросить дозволения короля, собрать девятерых товарищей, устроить великолепный турнир и на целый месяц превратить старый мост через реку Орбиго в место, о котором заговорят при дворах Кастилии, Арагона и далёких европейских государств. Всё это ради одной женщины, чьё сердце, как нередко случается, не слишком интересовалось ни количеством сломанных копий, ни древностью рыцарских родословных.*
Суэро принадлежал к могущественному леонскому роду Киньонесов, владевшему землями и крепостями среди суровых гор Луны. В этих местах человек с детства привыкал к холодному камню, сильным ветрам, глубоким ущельям и мысли о том, что достоинство дворянина измеряется не только богатством, но и способностью защищать его с оружием в руках. При дворе Хуана II Кастильского молодой Суэро чувствовал себя уверенно. Он умел всечто необходимо - владеть копьём, держаться в седле, вести беседу с людьми высокого положения и соблюдать бесчисленные правила придворного этикета. Ему были известны истории о рыцарях Круглого стола, о прекрасных дамах, томящихся в ожидании своих защитников, о благородных героях, для которых любовь становилась причиной величайших подвигов. Но в отличие от героев старинных романов, Суэро имел дело не с волшебницами и драконами, а с настоящей женщиной, чьи чувства не подчинялись законам рыцарской литературы.
Её звали Леонор де Товар. Она происходила из достойной семьи, и предание связывает их знакомство с горными владениями Киньонесов. Мы не знаем, какой была Леонор. Возможно, она обладала той спокойной красотой, которая не нуждается в драгоценностях. Возможно, умела одним взглядом поставить на место слишком самоуверенного поклонника. А может быть, ничем особенным не отличалась от других девушек своего круга, кроме одного обстоятельства: именно её Суэро полюбил с той страстной настойчивостью, которая превращает обыкновенную женщину в единственную на свете. Влюблённый молодой человек, привыкший к тому, что перед его именем открываются двери, обнаружил неприятную истину: любовь не относится к числу владений, которые можно получить по наследству или завоевать силой.
Впрочем, придворное общество XV века относилось к подобным затруднениям с большим пониманием. Любовь здесь была не только чувством, но и особым искусством, требовавшим изобретательности, терпения и некоторой склонности к театральным жестам. Рыцарь мог посвятить даме песню, носить цвета её герба, объявить себя её пленником или отправиться на поиски приключений, которые позволили бы прославить имя избранницы. Чем труднее оказывалось предприятие, тем больше чести приносило оно обоим. И если женщина не отвечала взаимностью, это вовсе не означало, что поклоннику следовало отказаться от своих намерений. Напротив, непреклонность красавицы придавала его страданиям особое благородство.
Суэро решил, что обычных знаков преданности недостаточно. Каждый четверг он надевал на шею железное кольцо — символ любовного плена, в котором добровольно пребывал. Железо, холодное и тяжёлое, должно было напоминать ему о женщине, державшей его сердце в своей власти. Можно предположить, что при дворе этот необычный обет вызывал немало разговоров. Дамы находили его трогательным, молодые рыцари — достойным подражания, а пожилые советники, которым приходилось заниматься государственными делами и подсчитывать королевские доходы, вероятно, предпочли бы, чтобы столь деятельный молодой человек направил свою энергию на что-нибудь более полезное. Но Суэро был совершенно серьёзен. Он хотел освободиться от любовных оков, совершив подвиг, равного которому ещё не видела Кастилия.
Триста сломанных копий — такова была цена его освобождения.
Когда Суэро явился к королю Хуану II с просьбой дозволить ему защиту прохода, paso de armas, он привёл с собой девять товарищей, готовых разделить славу и опасности предстоящего предприятия. Король выслушал молодых дворян и дал согласие. В этом решении не было ничего необычного для государя XV века. Рыцарские турниры служили не только развлечением, но и средством укрепления придворного блеска, воспитания воинской доблести и утверждения достоинства короны. К тому же молодой Киньонес предлагал зрелище, способное прославить королевство далеко за его пределами. Так личная любовная история превратилась в предприятие государственного масштаба, и в разные концы христианского мира отправились гонцы с известием о предстоящем состязании.
Местом турнира избрали мост через Орбиго, на дороге из Леона к Сантьяго-де-Компостела. Выбор оказался чрезвычайно удачным. Здесь проходили паломники, направлявшиеся к гробнице апостола Иакова, купцы, дворяне, монахи и многочисленные путешественники. Длинный каменный мост с его арками, отражавшимися в речной воде, словно самой природой был предназначен для подобного представления. В обычные дни по нему медленно двигались нагруженные мулы, усталые пилигримы и крестьянские повозки. Теперь же он должен был стать границей, которую нельзя было пересечь, не встретившись с вооружёнными защитниками прохода.
В начале июля на берегах Орбиго вырос целый временный город. Поставили шатры, огородили пространство для поединков, устроили места для судей и герольдов. Съехались оруженосцы, конюхи, слуги, торговцы, люди, надеявшиеся заработать на многолюдном празднике, и любопытные, которым хотелось собственными глазами увидеть необыкновенное зрелище. Над шатрами развевались разноцветные знамёна, на солнце сверкали начищенные доспехи, лошади нетерпеливо били копытами землю. По утрам над рекой ещё лежал лёгкий туман, когда в лагере уже раздавались голоса конюхов, звон металлических застёжек и стук молотков оружейников. Здесь готовились к празднику, но праздник этот требовал настоящего мужества и мог закончиться настоящей смертью.
Съезжались и дамы. Для них турнир был не менее важным событием, чем для рыцарей. Здесь можно было увидеть лучшие наряды, услышать новые песни, встретить старых знакомых и стать свидетельницей подвигов, которые впоследствии будут воспеты придворными поэтами. Платья из дорогих тканей, украшения, расшитые рукава и изящные головные уборы составляли столь же необходимую часть зрелища, как стальные шлемы и длинные копья. В рыцарском мире женская красота обладала властью, которой не имели даже короли: она могла заставить человека добровольно подвергнуть себя опасности, не обещая ему взамен ничего, кроме возможной улыбки.
10 июля 1434 года начались состязания. Под звуки труб герольды объявляли имена участников, судьи напоминали правила, оруженосцы подводили коней. Два всадника занимали места на противоположных концах ристалища, опускали забрала и принимали копья. Несколько мгновений царила тишина, затем раздавался сигнал, и лошади устремлялись навстречу друг другу. Удар был страшен. Древко копья ломалось с сухим треском, металлические пластины доспехов звенели, всадника отбрасывало назад, и лишь мастерство да крепкая посадка в седле позволяли ему удержаться. Иногда оба противника оставались верхом и разворачивали коней для нового сближения. Иногда один падал на землю, и тогда к нему бросались оруженосцы, чтобы помочь подняться и проверить, не получил ли он тяжёлого ранения.
Зрители восторженно приветствовали удачные удары. Им нравилась красота состязания, блеск оружия, великолепие гербов и та особая торжественность, с которой люди добровольно подвергали себя смертельной опасности. Но под стальными доспехами находились живые человеческие тела. Рыцарь мог быть потомком древнейшего рода, носить на щите изображение льва или орла, пользоваться благосклонностью прекраснейшей дамы королевства — и всё же осколок сломанного копья мог оборвать его жизнь столь же легко, как жизнь простого крестьянина.
Однажды, ожидая сигнала к началу поединка, Суэро с волнением попытался поправить железное кольцо на шее. Оно сдвинулось под тяжестью доспехов и больно впилось в кожу, оставив кровавую рану. Но пальцы в железных перчатках были слишком неповоротливы, а выпустить из рук поводья и копьё он уже не мог. На противоположном конце ристалища противник уже опустил забрало. Его конь нетерпеливо перебирал копытами землю. Этот рыцарь приехал не для того, чтобы уступить победу несчастному влюблённому. Суэро чувствовал, как под шлемом выступает солёный пот и разъедает рану. Ещё мгновение — и два всадника помчатся навстречу друг другу. Оставалось терпеть и побеждать. И надеяться, что однажды Леонор узнает, какой ценой он пытался заслужить её любовь.
В такие минуты вся великолепная рыцарская церемония теряла своё значение. Не существовало ни королевского разрешения, ни герольдов, ни прекрасных дам, ни древности рода Киньонесов. Был только человек, стиснувший копьё, и другой человек, мчавшийся ему навстречу с намерением сбить его с коня. Суэро мог думать о Леонор, о своём обете, о славе, которая ожидала его после завершения турнира. Но в тот миг, когда кони сближались и копья опускались навстречу друг другу, все эти мысли уступали место одному-единственному желанию — остаться в седле и выжить.
После каждого поединка рыцари возвращались в шатры. Там оруженосцы снимали с них тяжёлые шлемы, расстёгивали ремни доспехов, промывали раны, осматривали синяки и повреждения. Победители вновь становились обычными людьми, которым хотелось пить, отдыхать и рассказывать о пережитом. Одни с удовольствием вспоминали удачные удары, другие молчали, досадуя на неудачу, третьи торопились узнать, заметила ли какая-нибудь дама их выступление. В этих разговорах было больше человеческой правды, чем в торжественных речах герольдов. Ибо даже самый доблестный рыцарь оставался молодым человеком, которому хотелось нравиться женщинам и пользоваться уважением товарищей.
17 июля на ристалище появился Лопе де Мендоса. Он был молодым рыцарем из богатого и знатного рода. Казалось, у него было всё, о чём можно мечтать, кроме взаимности женщины, которую он любил. Он сражался упорно и успешно, но, когда судьи признали его выступление завершённым, отказался покинуть поле. Лопе обратился к Суэро с просьбой разрешить ему продолжить поединки. Причина была необычной, хотя для собравшихся рыцарей вполне понятной: он любил женщину, которая не отвечала ему взаимностью, и надеялся, что новые подвиги помогут ему заслужить её расположение.
Суэро выслушал его с особенным вниманием. Перед ним стоял человек, находившийся в таком же положении, как и он сам. Оба были молоды, оба принадлежали к знатным семьям, оба умели владеть оружием и оба обнаружили, что женское сердце нельзя завоевать теми же средствами, которыми берут крепость. Однако правила турнира не позволяли Лопе бесконечно продолжать состязание. Тогда Суэро предложил ему помощь и обещал обратиться к его возлюбленной, рассказав о мужестве и доблести её поклонника.
Можно представить эту сцену на берегу Орбиго. Два рыцаря, ещё недавно рисковавшие жизнью в тяжёлых доспехах, обсуждали теперь не оружие и не воинскую славу, а неприступность женского сердца. Вокруг шумели зрители, кипели страсти сражений, а один влюблённый мужчина обещал помочь другому добиться взаимности. В этом было что-то трогательное и вместе с тем немного смешное. Люди, способные без колебания встретить вооружённого противника, оказывались беспомощными перед молчанием женщины. Но именно подобные противоречия и составляли особое очарование рыцарского века.
Турнир продолжался. С каждым днём число сломанных копий росло, множились рассказы о победах и поражениях. Случались ранения, повреждения доспехов, падения с коней. И однажды произошло то, что неизбежно должно было омрачить столь опасное предприятие. Каталонский рыцарь Асберт де Кларамунт получил смертельное ранение. Его гибель заставила многих вспомнить, что за праздничным великолепием скрывается не игра, а настоящее столкновение вооружённых людей. Ещё недавно Асберт прибыл на Орбиго, надеясь прославить своё имя, а теперь его товарищам предстояло увезти домой известие о смерти. Возможно, где-то далеко его ждала женщина, которой он собирался рассказать о своих подвигах. Возможно, мать, жена или сестра готовилась встретить его с радостью. Но вместо победителя домой должна была вернуться печальная весть.
И всё же состязания не прекратились. В мире, где честь считалась ценностью не менее высокой, чем сама жизнь, гибель рыцаря не могла служить достаточным основанием для отказа от обета. Суэро продолжал принимать вызовы, его товарищи выходили на поле, а зрители вновь собирались у ристалища. Время от времени по дороге проходили паломники, направлявшиеся к Сантьяго. Они останавливались, расспрашивали о происходящем и уносили с собой рассказы о необыкновенном рыцаре, который сражался ради любви. Так слава Суэро распространялась далеко за пределы Леона, и вместе с ней путешествовало имя Леонор де Товар.
9 августа турнир завершился. Обещанных трёхсот копий сломать не удалось — их оказалось 166. Но судьи признали, что Суэро честно выполнил условия своего обета. Он принимал вызовы, подвергал себя опасности, не уклонялся от поединков и сделал всё, что зависело от него. Теперь он мог снять железное кольцо, которое столько времени служило знаком его любовного плена.
Вероятно, это был один из самых счастливых моментов его жизни. Железный обруч, некогда казавшийся красивым символом преданности, стал частью его существования. Он привык к его тяжести, к холодному прикосновению металла, к любопытным взглядам придворных. Теперь кольцо можно было снять. Но вместе с ним нельзя было снять чувство, ради которого всё затевалось. Суэро получил славу, приобрёл известность, совершил подвиг, о котором будут рассказывать ещё многие поколения. Однако главное оставалось нерешённым: полюбит ли его Леонор?
После завершения турнира Суэро отправился в Сантьяго-де-Компостела. Предание рассказывает, что там он оставил символы своего испытания. Возможно, стоя перед гробницей апостола Иакова, он благодарил святого за то, что остался жив, за славу, которую приобрёл, и за возможность наконец освободиться от добровольных оков. Но никакая победа ещё не давала ему ответа на вопрос, который, должно быть, волновал его сильнее всех остальных.
Леонор де Товар стала его женой.
Мы не знаем, что именно заставило её согласиться на этот брак. Может быть, она была тронута преданностью Суэро и его готовностью подвергать себя опасности ради неё. Возможно, решающую роль сыграли семейные договорённости, как это часто бывало среди знатных родов Кастилии. Не исключено и то, что их чувства сложились задолго до знаменитого турнира, а весь необыкновенный подвиг стал лишь великолепным выражением уже существовавшей любви. Но история сохранила для нас именно этот образ: молодой рыцарь, железное кольцо на шее, триста обещанных копий и женщина, ради которой он решился бросить вызов целому миру.
Суэро и Леонор прожили вместе многие годы, у них родились дети. Можно предположить, что со временем рассказы о знаменитом турнире стали привычной частью семейной жизни. Быть может, за столом вспоминали особенно удачные поединки, спорили о числе сломанных копий, смеялись над молодыми безрассудствами. Возможно, сама Леонор иногда с улыбкой напоминала мужу о том, сколько людей пришлось ему собрать и сколько денег потратить, чтобы добиться её руки. Но всё это принадлежит уже области нашего воображения. Хронисты охотно записывали имена рыцарей, число ударов и условия состязаний, однако почти никогда не интересовались тем, что происходило между мужем и женой после окончания прекрасной легенды.
Казалось бы, здесь и следовало закончить рассказ. Влюблённый рыцарь женился на прекрасной даме, слава о его подвиге пережила столетия, а мост Орбиго стал частью рыцарской истории. Но жизнь редко подчиняется законам красивых романов, и даже самый счастливый финал не всегда оказывается последней страницей человеческой судьбы.
В 1458 году Суэро де Киньонес погиб в столкновении, связанном с давней враждой между дворянскими родами. Его противником оказался Гутьерре де Кихада, человек, участвовавший в знаменитых поединках 1434 года. Спустя двадцать четыре года судьба вновь свела людей, когда-то встречавшихся на рыцарском поле. Только теперь не было ни торжественных правил, ни судей, ни герольдов, которые могли бы остановить опасную схватку. Там, где прежде два рыцаря сражались ради славы и признания прекрасных дам, теперь решались совсем другие счёты.
Спустя почти два столетия Сервантес расскажет о Доне Кихоте в деревянной клетке — его везут домой как безумца. Но в споре с каноником из Толедо он горячо вспоминает подвиг Суэро де Киньонеса и предлагает усомнившимся назвать выдумкой поединки на Почётном проходе. Человека везут как сумасшедшего, а он приводит совершенно реальные имена и события. Этот парадокс Сервантес оставил нам в сорок девятой главе первой части романа.
Суэро погиб, но история его любви осталась жить. Старый мост через Орбиго стоит и сегодня на дороге к Сантьяго-де-Компостела. Каждый год здесь вновь появляются рыцари в доспехах, раздаются звуки труб, ломаются копья, а зрители приветствуют участников состязаний. И среди этих праздничных сцен продолжает жить память о прекрасной Леонор, железном кольце и человеке, который решил доказать свою любовь способом, доступным только рыцарю XV века.
Любила ли Леонор Суэро ещё до турнира? Или полюбила после? История оставила нам имена, даты, правила состязаний и подробности поединков. Но самого главного — того, что происходило между двумя сердцами, — не записал ни один хронист.
И, возможно, именно поэтому спустя почти шесть столетий мы всё ещё возвращаемся к этой истории. Ведь рыцарские доспехи давно превратились в музейные редкости, а железные кольца больше не носят как знак любовного плена. Но желание совершить ради любимого человека нечто невозможное осталось таким же, каким было в то далёкое лето на берегах Орбиго.
Статья о истрии и о романтике средневековья! интересно почитать.